Антиномии социального неравенства: перспектива нравственной антитезы

Ольховиков К.М.

УДК 30
ББК 66.041

Социальное неравенство – инвариантный сюжет интеллектуальной традиции. Различные социально-теоретические парадигмы и идеологии в равной степени принимают идею эффективного социального неравенства. Именно здесь и скрывается глубинное методологическое противоречие. Неравенство отягощено дисфункциями власти, солидарности, толерантности. Путь преодоления этой ситуации возможен через социологию морали. Особое значение имеют результаты, полученные в программе рациональной антропологии, теории коммуникативного действия. Понимание нравственности как социального института также основано на расширенном толковании методологических фреймов как логического пространства построения теоретических моделей и феноменологических проекций социальной жизни.

Ключевые слова: методологический фреймсоциальное неравенствосоциология морали.

Рост социальной разнородности составляет принципиальный «сквозной» сюжет социального познания от античности до наших дней. Неслучайно именно фразу о различении политического государства и военного союза через социальную неоднородность у Аристотеля вынес в качестве эпиграфа к своей фундаментальной работе «О разделении общественного труда» Э. Дюркгейм: «Элементы, образующие государство, не могут быть одинаковы. Государство – не то же, что военный союз» [1, с. 404]. Марксистская парадигма исторического рассмотрения форм общения также опирается на сущностные различия социальных (экономических) статусов, ведущих человека и общество к росту отчуждения. Социальная и культурная динамика, по П. А. Сорокину, в рамках которой смена ментальностей определяет изменение способов интеграции культурной системы в целом, еще более радикально подчеркивает ситуацию неравенства между массами и деятельным меньшинством. Псевдоидеациональность остается определяющим фактором социальной инертности и главной причиной самых крайних форм социального неравенства. «Мучительно чувственная; духовная, но недифференцированная; чувствуемая и ощущаемая, но неосмысленно (не интегрированная)» [2, с. 77], «недифференцированная моральная система, за исключением апатичного и тупого подчинения судьбе; чувственное неодобрение тяжелых ударов и одобрение более легких времен, соединенное со смутными идеями о справедливости иного мира» [2, с. 80]. Поразительная точность характеристик П. А. Сорокина фактически подтверждается интеллектуальными откликами на социально-критические конфигурации консьюмеризма у социальных теоретиков гуманистической направленности в конце XX – начале XXI веков. Психоанализ и постмодерн с разных сторон приводят научное мышление и популярные стереотипы общественных мнений к необходимости переоценки ситуации разнородности образов жизни, установок понимания, групповых условностей, различных социальных и культурных практик в современных обществах. Наиболее ярко критический ресурс этих моделей выражен, соответственно, Э. Фроммом и Ж. Бодрийяром в образах патологии социальных характеров и тавтологии структур и мифов общества потребления.

Таким образом, практически во всех актуальных дискуссиях и разговорах о социальном неравенстве неизбежно всплывает сюжет социальных различий, появляются многообразные версии их взаимообусловленности, конфликта, параллельности и вездесущности. Разумеется, само по себе это свидетельствует о невозможности исследования неравенства, «стерильного» от обстоятельств и особенностей, связывающих его с различием. Но и не означает необходимости их постоянного тесного увязывания наподобие взаимных атрибутивных характеристик, или явлений, с разных сторон выражающих одну и ту же группу объективных причин.

Предлагаю взглянуть на категорию социального неравенства как особый фрейм, определяющий предельные горизонты и создающий возможности для различных векторов исследования природы человеческих обществ. Природа понимается в данном случае как единство основания и становления. Разумеется, мыслительные конструкции такого уровня обобщенности не имеют однозначных идентификаторов, но порождают различные способы их фактической и феноменологической идентификации в силу исходной сущностной противоречивости, особых антиномий:

  1. любая иерархия предполагает аморфность властных оснований в виде насилия и принуждения, ограничивающих ее внутреннюю рациональную эффективность,
  2. любое замещение иерархии на ту или иную форму солидарности (классовой, профессиональной, гражданской) лишь усугубляет конфликтный ресурс различий, ведет к воспроизводству нерациональных властных столкновений,
  3. упования и нападки на толерантность говорят лишь о тотальной ограниченности актуальных представлений об основах неравенства, о методологической ограниченности их возможных объяснений.

Принципиальная методологическая важность социально-теоретических парадигм, их относительность и взаимная дополнительность, обусловленные состоянием исследуемого социального объекта, в сфере современной социальной теории общепризнаны. Но во многом это связано сегодня со значительной взаимной удаленностью социальных теорий от эмпирической базы друг друга. Фактов, строго говоря, никогда не бывает не только в избытке, но и в абсолютном достатке, а посему в процессе качественной интерпретации результатов включаются предпочитаемые авторами исследования теоретические модели.

Эта статья о том, что и социальные теории не вполне автономны в своих логических основаниях, но фактически обусловлены фреймами, общими для всех социально-теоретических парадигм и имеющими антропологическое происхождение. И одним из основных является фрейм «социальное неравенство». В определенном смысле, идея методологических фреймов в социальной теории прочно ассоциируется с разработками Т. Парсонса. Однако следует заметить, что семантика «остаточных категорий» (residuals), равно как и опирающийся на общенаучную перспективу разработок П. Бриджмена инструментализм не исчерпывают функциональность методологических фреймов. Более того, инвариантные статичные конструкции вроде «стандартных типовых переменных» (patternvariables) фактически ограничивают их применение исключительно к абстрактным объектам, оставляя за рамками обоснование возможных связей концептов и феноменов.

Предлагаю трактовку фреймов в качестве конструктов, провоцирующих авторские установки по той простой причине, что они уже содержат определенный образ человека (антропологическую составляющую) и непосредственно взаимосвязаны с различными уровнями содержательных смыслообразов, приводящих в движение всю систему социальной регуляции. Это не материальная этика ценностей в духе ранних антропологических программ, возникших параллельно социальной феноменологии в начале XX века, но, скорее, поиски изоморфизма нравственной и социально-теоретической относительности как одного из результатов роста глобализации.

Возможно ли реконструировать общие фундаментальные предпосылки социальных иерархий, социальных неравенств, делающих невозможными и крайне нестабильными проекты солидарности, рациональной конкуренции, толерантности? Для этого необходимо оценить перспективы преодоления вышеозначенных антиномий власти, солидарности, разнородности в границах более широкого методологического конструкта.

В числе наиболее очевидных результатов, исторически и логически близких идее подобного поиска, следует упомянуть антропологические программы. При этом особенного внимания заслуживает проект поиска рациональной антропологии Дж. Агасси [3], где была предложена иная логика структурирования проблем понимания человека и объяснения социальных отношений, отличная от общего знаменателя эффективной социальной иерархии.

Принципиально верна исходная критическая идея этого антропологического проекта. Решение проблемы отнюдь не всегда оказывается ее устранением, элиминацией. Более того, фундаментальные проблемы человеческого существования, включая экзистенциальные и социальные его аспекты, укоренены в собственной неустранимости. Так, большинство идеологических образов социальной реальности (включающих в себя и вопросы неравенства) располагаются в диапазоне метафор механизма и организма. В целом этот же диапазон метафор в структуре картин мира характеризует различия шизоидного и психопатического процессов. Интеллектуализм, замыкающийся на собственные критерии в качестве абсолютных для любого возможного существования, чудовищен претензиями на манипуляции «сборки и разборки» человеческих отношений и судеб. Аффективные срывы и эмоциональная неуравновешенность не просто выпадают за рамки рациональности, но переключаются на недоверие к собственным инстинктам, требуют очищения природы как таковой. Таковы два полюса радикальной обезличенности, два крайних и противоположных случая антропологической девиации социального мышления. Идея ухода от логики жестких дихотомий в сторону относительно непоследовательных, но разнонаправленных оценок человеческих проектов, социальных позиций, критериев рационального выбора представляет собой попытку по-иному представить природу существующих социальных неравенств.

Однако Агасси не идет в своих методологических ревизиях дальше установок «частичной социальной инженерии», призванной продвигать нас к открытому (или абстрактному) обществу. Все эти границы методологической критики существующего общества и социальной теории были четко очерчены учителем Дж. Агасси К. Р. Поппером. Методологическая мотивация Поппера – раскрыть заговор интеллектуалов, проповедующих возврат человеческой цивилизации к закрытому обществу и закрытому мышлению, основанным на принципах наивного монизма и коллективизма. Но критический дуализм фактов и решений, равно как и альтруистический индивидуализм научной этики оказываются очередной абстракцией антропологического мышления в сфере методологии социального познания, где все возможные позиции взаимоувязаны через критические противостояния.

А что, если пройти в этом направлении дальше? Предлагаю очертить стратегические контуры этого методологического поиска в качестве своеобразной переоценки представлений о социальном неравенстве в актуальных социально-теоретических парадигмах. Рассмотрим последовательно дисфункции объяснения неравенства в рамках парадигм структурного функционализма, социального конфликта, социального действия, символического интеракционизма, постмодерна, коммуникативного действия.

Структурный функционализм, несущий до наших дней родимое пятно позитивизма, не может выйти за рамки конструирования объективной социальной гетерогенности как своеобразного вызова социальной регуляции: «не извлечь нравственность из науки, но создать науку нравственности» [4, с. 39]. Спасителем эффективной социальной иерархии статусов и норм оказывается личность в ее солидарных связях с группами. Иначе говоря, вторичный продукт социальности, производный от общества, и призван спасти этот самый социальный порядок (разнородности и неравенств). Основным гениальным упущением этого направления методологической критики неравенства оказывается даже не назойливая партикуляризация нравственности посредством профессиональных культур как уникальная панацея от аномии и критической размытости коллективных социальных представлений. Проблематичен адресат этой установки. Личность обречена на добровольное социальное соучастие, и по-иному она не существует. Неужели индивидуальное самосохранение достаточно в качестве оправдания неизбежных неравенств, которые всегда выше любой личности?

Социальный конфликт задает ничуть не менее широкий диапазон диалектических вариаций понимания неравенства. Это и брутальная борьба экономических интересов, и скрещение социальных кругов и социальных форм через их взаимное вытеснение, и структурирование самих ситуаций столкновения субъектов, равно как и все разнообразие социально-психологических трактовок управления. Весь этот критический разбор дисфункциональных форм неравенства становится их заклятым другом. Методологические контуры социального конфликта глубоко тавтологичны, не в силах предложить что-либо, кроме самих себя: «тот факт, что подавляющее большинство населения принимает и вместе с тем принуждается к принятию этого общества, не делает последнее менее иррациональным и менее достойным порицания» [5, с. 259]. Эта точка зрения отсылает проблемы иерархии к вечности, остается своего рода формулой социально-этических заклинаний, способных на практике менять мотивы людей в критических ситуациях. В действительности, социально-конфликтная версия оснований социального неравенства глубока и универсальна, но одновременно и фиксирована на этой стадии обоснования. Всякого рода снятия отчуждения, преодоления одномерности, прочие психоаналитические редукции и диагнозы не идут дальше статуса методологической гипотезы. В целом, эта установка не имеет внутренней мотивации к преодолению гипотетического этапа критики «консервативных» и апологетических версий неравенства. Конечным пунктом назначения оказывается среда идеологических программ и социально-этических призывов. Любая научная и рациональная критика социальных чувств, связанных с переживанием социального неравенства, бессильна перед подобными гипотезами.

Социальное действие остается идеальным воплощением классической рациональности, реконструирующей социальные неравенства: «с течением времени определенного рода действование вытесняется другим, будь то тех же самых людей или же других» [6, с. 119]. Эта методологическая модель максимально продуктивна с точки зрения радикального отказа от репрезентации реальных типов социальных различий. Последние по своей сути всегда вероятностны, всегда производны от мотивов и от непостижимости ценностных и культурных смыслов, определивших их. Но иерархия не может быть лишь предметом веры, во всяком случае, такая установка недостаточна для прагматического объяснения существующих форм неравенства и их движения. Смысловое напряжение формирует логическое пространство постоянного несовпадения идеальных, исторических, статистических типов. Привлекательность этого рода методологической конструкции – в ее универсальной ориентированности на объективность смысловых параметров неравенства, которую всегда можно дополнить умеренной феноменологической критикой, предлагая новые версии лексикона для управленческой экспертизы в сфере вновь возникающих форм неравенства. В самом деле, и талантливая аналитика дисфункций бюрократической модели управления М. Вебера в исследованиях Р. Мертона отнюдь не ведет к прагматическим переориентациям построения управленческих иерархий, тем более – не позиционирована в качестве методологически равномощной альтернативы. Это обоснование потенциально бесконечных детализаций в связи с переходом к менее обобщенным реконструкциям принципов и практики управления.

Символический интеракционизм популярен и подчас феноменологически убедителен в современном мире фрагментарных стилевых заимствований и габитусов. Модели обмена не направлены на раскрытие сущностных оснований неравенства, но используют неравенство как ресурс. Пожалуй, эта версия интересна своим предметным дуализмом. С одной стороны, здесь процветают типологические разработки социально-психологической направленности, актуальные в силу развития информационных, коммуникативных отношений в современных обществах потребления. С другой стороны, очевидна востребованность адаптированных к различным рыночным сегментам экономических моделей взаимодействия. Что и не удивительно в эпоху глобализации, глокализации, развития виртуальных инструментов обмена разнообразными ресурсами.

Постмодерн не стал симметричным противовесом аналитическому подходу в рамках вышеназванных рациональных стратегий понимания и объяснения неравенства. «Будущее можно предчувствовать лишь как некую абсолютную опасность» [7, с. 118]. Но это не недостаток, а специфическое преимущество постмодерна в данном вопросе. Безусловно, идея разнонаправленности вполне радикально нацелена на переосмысление социального неравенства, да вот изначальность установок ухода от структурных конфигураций, так эпатирующая в рамках социальной теории, оборачивается своего рода феноменологией социальных меньшинств на стадии прагматического обоснования. Это уже интересно, но, в сущности, лишь подчеркивает незыблемость жестких рациональных проектов на институциональном уровне. Консервативная традиция всегда полагается на здравый смысл. Да только версии понимания здравого смысла в значительно большей степени проблематичны в аналитическом подходе, нежели в постмодернистском. Так постмодерн оказывается сильнейшим аргументом самого консервативного здравомыслия, некритически воспринимающего социальное неравенство на «псевдоидеациональном» уровне, поскольку оказывается фигурой доказательства «от противного».

Коммуникативное действие вбирает в себя львиную долю контраргументов традиции рационального анализа неравенств, основано на радикальном антропологическом повороте к феноменологии жизненных миров. Это очень близко к поиску моделей «умеренной рациональности». Очевидно, эта методологическая модель еще не продемонстрировала всего разнообразия теоретических и прагматических следствий, которые она способна вызвать к жизни. Вместе с тем, в сфере современных социальных технологий, в которой, наравне с построением теории коммуникативного действия, заметно влияние Ю. Хабермаса, сложилась ситуация причудливого разнообразия в истолковании ключевых категорий «жизненного мира», «стратегической рациональности», «коммуникативных установок». В целом происходит процесс, как будто повторяющий прием критической интерпретации веберовской модели управления Р. Мертоном. С одним существенным отличием. Если Мертон движется в своем методологическом поиске от переоценок абсолютных рациональных критериев в сторону их релятивизации и контекстуализации, то современные социально-технологические «расшифровки» коммуникативного действия фактически огрубляют релятивистские комплексы моделей действия по Хабермасу, заменяют процессные принципы моделирования деятельности набором фиксированных статичных «срезов», иллюстраций, вдохновляющих в смысле возврата к однозначности. Обманчивость подобных сценариев раскрывается сразу же за рамками узкого набора ситуаций, к которым они привязаны разного рода интенсивными индексами и показателями корреляции параметров внутренней среды организации, целевой общности, деловых коммуникаций.

Социальное неравенство не является сущностным основанием социальности. Гигантские методологические просчеты порождены анализом «изнаночных форм» социальной регуляции, которые закреплены институционально. Тогда как в основе неформальных оснований нравственной вменяемости индивидов лежит бессознательно идентичное понимание живого. Психоанализ и постмодерн в сущности верно фиксируют актуальный конфликт антропологических оснований и инструментальных следствий развития цивилизации, но сохраняют рационалистический стереотип чистой морали, невозможной прагматически.

Но именно нравственность как социальный институт, неморальная мораль, прирастающая частичными подвижками на уровне нравов, вкусов, манер, динамики образцов для подражания, открывает объективные пути преодоления социального неравенства. Мир социальных институтов выражает иерархию социальных норм, но социальная этика остается лишь изнанкой нравственности и ее бессознательных антропологических предпосылок. Отсюда неполнота и противоречивость любой системы социальных норм. Абстрактность установок в случае нравственности фактически конкретна, но замаскирована покрывалом общественных нравов, которые имеют небезупречную репутацию в интеллектуальной традиции и современной социальной теории. Таким образом, новое направление поиска оснований и принципов социального неравенства связано с выявление фактического нравственного компонента на всех уровнях социальной регуляции и социальных институтов. Попытки построения социологии морали вполне отвечают целому ряду попыток, предпринятых в интеллектуальной традиции. И это не только отцы-основатели социологии или представители высокой, как и «современной» классики. Это «сквозной» сюжет, связывающий установки социологического воображения и социально-философского исследования с культурной и религиозной традицией.

Литература

  1. Аристотель. Никомахова этика // Аристотель. Сочинения: В 4 т. Т. 4. М., 1984.
  2. Сорокин П.А. Социальная и культурная динамика. М.: Астрель, 2006.
  3. Agassi J. Towards A Rational Philosophical Anthropology. The Hague, 1971.
  4. Дюркгейм Э. О разделении общественного труда. М.: Канон, 1996.
  5. Маркузе Г. Эрос и цивилизация. Одномерный человек: Исследование идеологии развитого индустриального общества. М.: ООО «Издательство АСТ», 2002.
  6. Вебер М. Основные социологические понятия // Теоретическая социология: Антология: В 2 ч. / Сост. и общ. ред. С.П. Баньковский. М.: Книжный дом «Университет», 2002. Ч. 1.
  7. Деррида Ж. О грамматологии. М.: Издательство «Ad Marginem», 2000.