Системность или афористичность современного знания

Ашимова В.А.

УДК 87.22+72
ББК 001

В статье проводится сравнительный анализ стиля классической и неклассической науки. Автор привлекает внимание к проблеме феноменологического  письма как способа представления современного знания, дается определение  современной науки  как подверженной моде.

Ключевые слова: афористичностьклассическая наукасистемностьсовременное знаниефеномен.

И. Кант, совершив «коперниканский переворот» в философии, разрабатывает дальнейшее понимание и ее основоположений, и их систематики. Именно у него получают серьезное переосмысление такие старые проблемы, как опыт, научение, наука, априори. Воссоздавая структуру «чистого разума», познавательных способностей, Кант ушел от нивелировки области «вечных истин», ибо между ними не только разные типы связей, но  каждая принадлежит своей области, в которой законодательствуют особые принципы: одно дело – утверждать, что дважды два – четыре, другое дело – утверждать, что «каждая вещь имеет свою причину», а третье – что «Бог существует». Указание на эти области возникло во многом благодаря тому, что Кант не выпускал из вида конечность человеческого существа,  которая, увы, ни только не преодолевается даже в познании, но, напротив, обнаруживает себя в нем: «Изначальной основой обоснования метафизики является чистый человеческий разум, так что ядром этой проблематики обоснования по существу становится именно человеческое в разуме, т.е. его конечность. Потому следует сконцентрировать характеристику области истока на прояснении существа конечности человеческого познания. Однако эта конечность разума вовсе не состоит лишь в том, что человеческое познавание выказывает многообразные недостатки неустойчивости, неточности и заблуждения, но она заключается в сущностном строении самого познания. Фактическая ограниченность знания есть только следствие этой сущности» [1, с. 12].

Философия Канта – это и признание ограниченности возможности познания только феноменами и невозможности рассуждений о вещах-в-себе (которые позже не признал ни один из последователей), это и призыв к рассудку – не покидать отведенных границ, это и ограничение роли разума регулятивной функцией, это и практический формальный (не допускающий абсолютных максим) разум, это и рефлектирующая (т. е. предполагающая, ищущая) способность суждения в эстетике. Кант покушается на самые основы метафизики, пытается тематизировать те феномены и те их оттенки, которые ранее не тематизировались. Кант, таким образом, никогда не был «мыслителем системы» или сторонником структурированного, последовательного подхода в традиционном смысле слова; связи и переходы от мысли к мысли возникают у него как результат размышлений над самими феноменами.

Но, с другой стороны, ориентация на единство, систему все-таки вполне заметна. Не даром «лучший ученик» Канта – Фихте  сразу же берет за основной пункт его трансцедентальное единство апперцепции и ставит себе задачу систематизировать все наработаннное Кантом, дедуцировать априори всю область абсолютного, которое и признается как не нуждающееся в основании [2, с. 565-570]. Это требование Фихте было распропагандировано настолько, что стало общим местом. Истина вне системы – это не истина. Наука – это система взаимосвязанных основоположений. Упрек в несистематичности, какие бы «истинные» мысли сами по себе ни высказывались, был равнозначен упреку в ненаучности и необразованности; претендовать на звание ученого может лишь системат. Даже Шеллинг в своих глубочайших работах, где он занимался именно тематизацией новых феноменов бытия, отводит значительное место на извинения перед публикой в том, что он не может пока дать целостную систему, а предлагает лишь ее обрывки [3, с. 88].

Ницше, которого обвиняли в несистематичности и в этой связи квалифицировали как литератора, негодовал: «Что отдельные философские понятия не представляют собою ничего произвольного, ничего само по себе произрастающего, а вырастают в соотношении и родстве друг с другом; что, несмотря на всю кажущуюся внезапность и произвольность их появления в истории мышления, они все же точно так же принадлежат к известной системе, как все виды фауны к данной части света, – это сказывается напоследок в той уверенности, с которой самые различные философы постоянно заполняют некую краеугольную схему возможных философий. Под незримым ярмом постоянно вновь пробегают они по одному и тому же круговому пути, и, как бы независимо ни чувствовали они себя друг от друга со своей критической или систематической волей, нечто гонит их в определенном порядке друг за другом –  прирожденная систематичность и родство понятий. Их мышление в самом деле является в гораздо меньшей степени открыванием нового, нежели опознаванием, припоминанием старого, – возвращением под родной кров, в далекую стародавнюю общую вотчину души, в которой некогда выросли эти понятия, – в этом отношении философствование есть род атавизма высшего порядка» [4, с. 256].

 Естественно, что как только ставится вопрос о системе любой ценой, возникает и проблема увязывания между собой противоречащих друг другу истин и мыслей. Такие противоречия возникают из-за механического, формального сопоставления истин между собой (формальная логика), а диалектическая логика, рассматривающая мышление как процесс, как движение, деятельность,  снимает противоречия через опосредствование. Самые абстрактные понятия являются и самыми противоречивыми. Например, бытие. Задумываясь о том, что мы в нем мыслим, мы сразу же даем ответ – ничего. Но бытие и ничто в единстве есть становление. И так далее придем к абсолютной истине [5, с. 123-169].

В процессе истории все истины так или иначе были открыты мудрецами и просто людьми. Задача состоит в том, чтобы наладить мост и переходы от одной к другой, расставить их по местам, соединить в единое целое, которое и будет абсолютной наукой, объемлющей все человеческое, все, что только вообще доступно разуму: “Истинной формой, в которой существует истина, может быть лишь научная система ее. Моим намерением было – способствовать приближению философии к форме науки – к той цели, достигнув которой она могла бы отказаться от своего имени любви к знанию и быть действительным знанием» [6, с. 3]. Вооружившись этой наукой, человек уже без проб и ошибок, без набивания шишек в горьком опыте, а по настоящему априори сможет наращивать свое господство, постепенно освобождаясь от рудиментов всего старого, связанного с незнанием, ограниченностью. Правда, окружающий мир со своими досадными случайностями время от времени нарушает ту логичную картину мира, которую рисовала классическая наука, но случайности позже тоже будут адаптированы в системном знании. Этот пафос был подхвачен Марксом, взявшим гегелевский метод как универсальный способ размышления над любой данностью. Степень эмансипации человека от неразумности, развитие техники и покорение природы он делает мерилом прогресса.

Представим, что природа покорена, что человечество полностью эмансипировалось и пришло в согласие со своей разумной и духовной сущностью. Все истины открыты и увязаны между собой так, что составляют единое целое, круг. Абсолютная идея, растворившая себя в природе и истории, вернулась сама к себе. В чем смысл этого долгого путешествия? Зачем? Ради чего свершился этот круг и все вернулось к тому же самому – вечное возвращение: «Что обозначает нигилизм? То, что высшие ценности теряют свою ценность. Нет цели. Нет ответа на вопрос «зачем?» [7, с. 36]. Но Ницше не собирается пессимистично созерцать упадок, не находя ответа на вопрос «зачем?», он находит ответ на вопрос «почему?». Движением руководит воля, стремление к росту и превосходству над собой и другим сущим. Всякое сущее несет в себе этот принцип: растение не останавливается в росте, когда оно, пройдя путь от ростка до цветка и даже до плода, завершает свою судьбу, достигает совершенства, оно продолжает расти, брать сок из земли, и этот рост губит его, чтобы потом оно возрождалось снова. Если человечество достигло и достигнет совершенства, оно будет продолжать свой путь, превосходя себя, погибая и возрождаясь. Если достигнуты все цели, то будут придуманы новые (истина – это и есть искусственная цель для воли). Воля будет делать новый круг, затем еще один, так бесконечно повторяя, приходя к самой себе всякий раз  –вечное возвращение. Следует поддаться напору сил, которые «вечно возвращающийся» маленький человек не в состоянии изменить все равно, поэтому остается только слиться с несоизмеримыми силами и возвыситься до их сверхчеловеческого масштаба.

Легко возникает искушение подумать, что Ницше лишь заново открывает мудрость Экклезиаста: «ничего нет нового под солнцем, все повторяется». Но даже поверхностное сравнение скучающего мудреца Экклезиаста и жизнерадостного певца вечного возвращения Заратустры заставляют предполагать, что мысль Ницше существенно иная. Заратустра сам упрекает своих спутников Змею и Орла в этой «путанице», называя их «шарманщиками»,  ибо шарманка – символ унылого, скучного повторения. Заратустре же открылось нечто совершенно другое. В работе «Так говорил Заратустра» есть глава «О призраке и загадке», где разводятся два понимания «вечность возвращения». Первое понимание символизирует Карлик, второе – Пастух. Карлику загадывается загадка, призрак Пастуха символизирует отгадку. Карлик стоит перед воротами с надписью «мгновенье». В воротах сходятся две дороги, уходящие в вечность. Это вечное прошлое и вечное будущее. На вопрос Заратустры: будут ли дороги расходиться вечно, Карлик дает ответ в духе мудрости Экклезиаста: «Все прямое лжет …всякая истина крива, само время есть круг». Заратустра дает жесткую отповедь Карлику, который с его точки зрения не справился с загадкой. Он заметил круг, но не заметил «Мгновение». Карлик исчезает, и на его место приходит ответ: видение юного пастуха, к которому в рот во время сна заползла змея (символ круга и символ мудрости). «Моя рука рванула змею, рванула: напрасно! Она не вырвала змеи из глотки. Тогда из уст  моих раздался крик: «Откуси! Откуси! Откуси ей голову!.. И пастух откусил, как посоветовал ему крик мой; откусил голову змеи! Далеко отплюнул ее и вскочил на ноги… Ни пастуха, ни человека более – предо мной стоял преображенный, просветленный, который смеялся!» [8, с. 112- 114].

Когда Гегель начинал «Науку логику», он в первой же главе поставил «проблему начала». Начало всегда безосновательно, из него все дедуцируется, само же оно не дедуцировано. Свой статус и авторитет начало получает в конце, когда все выведенное из него возвращается к самому же началу. Мысль обосновывает себя, делая круг;  истинность начала доказывается тем, что мы возвращаемся к нему. «Ворота», описанные Ницше, символизируют это начало, двигаясь по дороге в одну сторону, мы неминуемо придем к ним с другой стороны. Причем не важно, в какую сторону мы пойдем. Но Ницше, выворачивающий абсолютную метафизику наизнанку, показывает, что ворота можно рассматривать не только как место откуда рас-ходятся дороги, но и как место, где «дороги встречаются», сталкиваются лбами. Дороги идут из вечности и сталкиваются в «Мгновении». Отсюда и упрек Карлику; он заметил круг, но не заметил «Мгновение». Именно в нем все сходится и расходится. «Мгновение» – центр всего. Мгновение – это разрыв круга. Именно поэтому Пастух перекусывает змею (символ круга) и встает над кругом. «Вечное возвращение» для Ницше это возвращение «мгновения». Поскольку любая часть круга может быть рассмотрена с точки зрения мгновения (т.е. ворота могу быть поставлены где угодно), то сам круг как «связь» рассыпается. Все это  приводит к мысли о невозможности мыслить сверхчеловеческие реальности в терминах сознания, смысла, духа, так как не может быть «чистого духа», «адекватного познания» в условиях, когда само сознание оказывается производным от более мощных разнообразных сил и факторов, в противном случае это будет антроморфизм. То, что вечно возвращается, то, что вечно с тобой – это мгновение, и только оно (а не круг, система, не вечность) есть истина. Истины – это чешуйки на теле змеи - символе круга. Ницше, таким образом, постулирует атомарную онтологию и “теорию познания”. Истина всегда мгновенна, временна, – вот что, по сути, говорит Ницше.

Отсюда афористичная и даже поэтичная манера текстов Ницше, отсюда его презрение ко всякому «системотворчеству». В афористичных изречениях древних греческих философов Ницше видит истинный и изначальный способ философствования. Вся фундаментальность ницшевского вклада в проблематику исканий крайних пределов в философии ХХ века состоит в том, что он одним из первых дал многоликой и многовариантной индустриальной, машинной культуре адекватный ей язык, не сводя его под власть сциентическому сознанию или клиническому бессознательному: «Поделиться состоянием, внутренней напряженностью пафоса путем знаков, включая сюда и темп этих знаков, – в этом состоит смысл всякого стиля… Хорош всякий стиль, который действительно передает внутреннее состояние, который не ошибается в знаках, в темпе знаков, в жестах… искусство здесь расточенное: никогда и никто не расточал еще столько новых, неслыханных, поистине впервые здесь созданных средств искусства. Что нечто подобное было возможно именно на немецком языке – это еще нужно было доказать… До меня не знали, что можно сделать из немецкого языка, что можно сделать из языка вообще. Искусство великого ритма, великий стиль периодичности для выражения огромного восхождения или нисхождения высокой, сверхчеловеческой страсти, был впервые открыт мною…» [9, с. 726].

Философия развивается по иным законам, нежели наука, и понятие «новизны» имеет в ней иной смысл. Здесь нет прямого, строго поступательного движения, в различные исторические эпохи возможно возвращение к прежним концепциям. Но такое возвращение – не обязательно механическое повторение, ибо в новом контексте идеи, даже повторяющиеся прежде, могут нести в себе иной смысл для существенно изменившихся исторических обстоятельств.

 Отношения между феноменами и сами феномены зависят от времени и являются бытийно-историческими. Ведь уже известно, что бытие открывается только в горизонте времени (по Хайдеггеру). Открытость (по-гречески – «алетейя», истина) всегда временна и ситуативна, это «момент истины», который все время меняется.  Разработка какого-либо феномена, тематизация не может быть проведена один раз и навсегда. Нельзя, как хотел Гегель, собрать все уже кем-то открытые и разработанные феномены, истины и систематизировать их. Современное мышление, исходящее из понимания времени как горизонта истины бытия, постоянно требует, чтобы философия каждый раз начинала с начала, ибо то, что открылось Платону, Аристотелю, Канту, Гегелю, в другое время открывается по-другому, если вообще открывается. Истинная философия каждый раз заново тематизирует помысленные в прошлом феномены, чтобы увидеть в них то, что «еще не помысленно».

  Сегодня феномен таков, завтра он иной. Сегодня он связан с одним феноменом, завтра – нет. Сегодня связь имеет такой-то характер, завтра – существенно иной. Невозможно установить истину раз и навсегда. Это относится и к таким постоянным образованиям, как 2х2=4, чье постоянство как раз свидетельствует об огромной неистинности, неважности, необязательности этого положения, его “несущественности” для человеческого бытия. Чем “постоянее” что-либо, тем более это не сущностно, чем более мгновенно, моментально, редко – тем более существенно. Опора на внесистемное, на то, что умалчивается, вытесняется за пределы сознания и ускользает от категориальных пар системы, целостности и упорядоченности и составляет интерес историко-критического анализа современной позиции.

Неклассическое мышление проявило себя во множестве вариантов (постмодернизм, постпозитивизм и даже синергетика), но все они являются лишь результатом того, что в свое время не захотело увидеть классическое мышление, ибо во имя создания стройной системы знание приходилось упрощать, подгонять, огрублять! И по-настоящему новое мышление наиболее ярко заявило о себе когда-то под именем «феноменологии». «Единица измерения» этого мышления – феномен. Если Гегель брал все истины, все феномены и делал «шаг вперед», чтобы опосредствовать и соединить их в систему, то феноменология «делает шаг назад», возвращаясь к переосмыслению этих истин и феноменов, чтобы заново установить, что теперь в нашей исторической ситуации открывается и скрывается в них. Размышляющий над феноменами и устанавливающий между ними связи Гегель ни в чем не обвиняется: он как раз открыл то, что ему открылось. Феноменология выступает против того, чтобы промысленные великим мыслителем феномены и связи между ними закосневали, принимались не за временные, а за вечные, и как таковые постоянно воспроизводились и популяризировались. Именно это популяризаторство, эпигонство, схоластика – главные противоположности феноменологии.

Собственно, феноменология и родилась в полемике со своей противоположностью – с неокантианством. Можно по-разному вернуться «назад к Канту». Можно (истинное возвращение того же самого) еще раз задуматься над теми «феноменами», над которыми думал Кант, а можно (ложное возвращение того же самого) схоластически вычислять «систему Канта», конструировать и реконструировать его «учение», применять «вечные» истины в новой обстановке. Первый путь – путь феноменологии, второй – путь неокантианства. «Титул «феноменология» выражает максиму, которая таким образом может быть сформулирована: «к самим вещам!» – против всех свободнопарящих конструкций, случайных находок, против заимствования любых лишь мнимо доказанных концепций, против мнимых вопросов, которые часто на протяжении поколений выпячиваются как «проблемы»» [10, с. 27-28].

Когда в обществе, культуре происходит фундаментальная смена политического и экономического уклада, меняется общественно-экономическая формация, традиционное, аграрное общество сменяется индустриальным, машинным и позже постиндустриальным, информационным, то обязательно появляются новые картины мира, или парадигмы. Сначала такие модели мира воспринимаются как исключения из правил, как экстравагантные истории-нарративы ученых. Однако число подобных мыслителей-революционеров и их сторонников неуклонно возрастает и уже приходится мириться с тем, что совсем еще недавно простой и понятный мир начинает окружать человека хитросплетением научных фактов, идеологических иллюзий, искусственных мифов и религиозных манипуляций. Более того, к середине ХХ столетия выясняется, что человек — это уже не разумное животное, как привыкли думать, а, например, «машина желаний», где всесильно бессознательное (Ж. Делез и Ф. Гваттари «Капитализм и шизофрения: Анти-Эдип») и быть сумасшедшим стало модно (М. Фуко «История безумия»)!

В начале XIX века термодинамика поставила под сомнение авторитет механистической картины мира, а в начале ХХ века Эйнштейну понадобилось поместить наблюдателя внутрь системы. Естественно, что образ мира стал  зависеть от того, где находится наблюдатель: «…природу невозможно описывать «извне», с позиций зрителя. Описание природы – живой диалог, коммуникация, и она подчинена ограничениям, свидетельствующим о том, что мы – макроскопические существа, погруженные в реальный физический мир»[11, с. 371]. В синергетике описываются такие параметры реальности как неравновесность систем, нестабильность, темпоральность, вероятностный характер явлений, их нелинейность и множественность и в таких категориях, которые дотоле никогда не звучали таким образом. И эти параметры наиболее актуальны, ибо они вскрывают, правда, в своей терминологии и со свойственной ей манерой изложения, но суть современной действительности.

Синергетика, постпозитивизм, постмодернизм... При всем их различии в аргументационной базе сходятся, во-первых, в том, что претензии классической науки на объяснение реальности, – хотя следует отдать должное, несмотря на все недостатки, классическая наука и поныне остается своеобразной «точкой отсчета», – отнюдь не универсальны, а применимы лишь к локальным областям предметности. Во-вторых, что очень часто научные гипотезы, теории, метафоры и модели формируются под влиянием экономических, политических и культурных (наука зависит от искусства и даже подвержена моде!) обстоятельств, действующих за стенами лаборатории, и что между экономическим строем и господствующей парадигмой существует прямая зависимость (современность помирила бы извечно заклятых врагов — идеалиста Гегеля и материалиста Маркса, ибо первый бы сказал, что абсолютная идея, сделав круг, вернулась к себе, но уже на новом уровне спирали, а второй бы добавил, что как ни крути, но бытие определяет сознание).Можно сделать вывод о том, что, оказывается, даже из хаоса возникает порядок, с одной стороны, а, с другой стороны, мир настолько усложнился, что в человеке одновременно пересекается столько научных парадигм, медиа-новостей, финансовых проблем и личных манипуляций, что  у него наступает когнитивный диссонанс и эмоциональное омерщвление или даже цинизм.

Австралийский экономист и исследователь глобальной истории Г. Снукс и российский физик-теоретик А.Д. Панов вывели формулу расчета ускорения эволюционных процессов от возникновения, начала жизни на Земле до сегодняшних дней постиндустриального общества. Обнаружилось, что временные дистанции между глобальными фазовыми переходами в биологической, прасоциальной и социальной истории последовательно укорачивались. Некоторое спекулятивное допущение позволило распространить период логарифмического ускорения на 10 млрд лет в прошлое – к моменту образования во Вселенной. Так вот, тогда именно конкуренция за свободную энергию дала толчок развитию в сторону органических соединений. Но неожиданный вывод дает перенос гиперболической линии в будущее: формула, описывающая ход событий на протяжении миллиардов лет через несколько десятилетий превращается в бессмыслицу! Скорость эволюционных изменений устремляется к бесконечности, а интервалы между фазовыми переходами – к нулю, что означает, что до середины XXI века может произойти либо обвал земной цивилизации, либо фазовый переход, сопоставимый по эволюционному значению с образованием живого вещества [12].

Любопытно, ограничены мы априорными структурами нашего разума (по Канту) или  физическими свойствами Вселенной (антропный принцип), но получается, что в любом случае при имманентном ограничении возможностей творить, создавать нечто принципиально новое дальнейшая эволюция невозможна. И может все-таки правы майя и наш мир закончился, а теперь начнется что-то совсем иное в бесконечном совершенствовании человеческой цивилизации в грядущем «безрелигиозном мире» (совсем как у Гегеля). Остается только философская вера (по Ясперсу) в то, что ноосфера (по  Вернадскому) приобретет космический масштаб и человек найдет выход из очередного тупика. А вопрос о системности или поэтичности, афористичности современного знания останется открытым и войдет в разряд философских.

Литература

  1. Хайдеггер М. Кант и проблема метафизики. М.: Логос, 1997. 176 с.
  2. Фихте И.Г. Ясное, как солнце, сообщение широкой публике о подлинной сущности новейшей философии // Фихте И.Г. Сочинения. Т.1. СПб.: Мирфил, 1993. С. 563-668.
  3. Шеллинг Ф.В.И. Философские исследования о сущности человеческой свободы и связанных с ней предметах // Шеллинг Ф.В.И. Сочинения в 2-х т. Т.2. М.: Мысль, 1989. С. 86–158 .
  4. Ницше Ф. По ту сторону добра и зла // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т. Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 238-406.
  5. Гегель Г.В.Ф. Наука логики. В 3 тт. Т. 1. М.: Мысль, 1970. 501 с.
  6. Гегель Г.В.Ф. Феноменология духа. СПб.: Наука, 1994. 446 с.
  7. Ницше Ф. Воля к власти: переоценка ценностей. М.: REFL-book, 1994. 352 с.
  8. Ницше Ф. Так говорил Заратустра // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т.: Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 5-237.
  9. Ницше Ф. ЕССЕ НОМО // Ницше Ф. Сочинения в 2-х т.: Т. 2. М.: Мысль, 1990. С. 693-769.
  10.  Хайдеггер М. Бытие и время. М.: Ad Marginem, 1997. 451 с.
  11. Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса (новый диалог человека с природой). М.: Прогресс, 1986. 432 с.
  12. Назаретян А.П. Смыслообразование как глобальная проблема современности: синергетический взгляд // Вопросы философии. 2009. № 5. С. 3 -19.

Bibliography

  1. Heidegger, M. “Kant and the Problem of Metaphysics”. M: Logos, 1997. p. 176.
  2. Fichte, J. G. “A Crystal Clear Report to the General Public Concerning the Actual Essence of the Newest Philosophy”. Works, vol.1. St.P.: Mirphil, 1993. p. 563-668.
  3. Shelling, F.W.J. “PhilosophicalInvestigations Into the Essence of Human Freedom”. Works, vol. 2. M: Mysl’, 1989. p. 86-158.
  4. Nietzsche, F. “Good and Bad”. Works, vol. 2. M.: Mysl’, 1990. p. 238-406.
  5. Hegel, G.W.F. “Science of logic”, vol. 1. M.: Mysl’, 1970. p. 501.
  6. Hegel, G.W.F. “Phenomenology of spirit”. St.P.: Science, 1994. p. 446.
  7. Nietzsche, F. “Revaluation of values”. М.: REFL-book, 1994. p. 352.
  8. Nietzsche, F. “Thus spoke Zarathustra”. М.: Mysl’, 1990. p. 5-237.
  9. Nietzsche, F. “ECCE HOMO”, vol. 2. M.: Mysl’, 1990. p. 693-769.
  10. Heidegger, M. “Being and time”. М.: Ad Marginem, 1997. p. 451.
  11. Prigozhin, I., Stengers, I. “Chaos out of order”. M.: Progress, 1986. p. 432.
  12. Nazaretyan, A. “Life's Meaning as a Global Problem of Modernity”. Questions of philosophy, 2009. № 5. С. 3 -19.

Ashimova V.A.

Systemic and aphoristic character of contemporary knowledge

The article conducts a comparative analysis of classical and non-classical science. The author studies the problem of the phenomenological writing method as the representation of contemporary knowledge. The author defines current science research as affected by fashion.

Key words: aphorismaticalityclassical sciencesystematismcontemporary knowledgephenomen.
  • Политические и философские науки


Яндекс.Метрика