«Грабли» российской истории

Ершов Ю.Г.

УДК 9(с)1
ББК 63.3(2)533

Статья посвящена роли П.А. Столыпина как государственного и политического деятеля. Рассматриваются  причины провала столыпинской аграрной реформы и его влияния на дальнейшее углубление социокультурного раскола в  России.  Показана хроническая неспособность российских властвующих элит к модернизации на основе сохранения культурно-цивилизационной идентичности.

Ключевые слова: государственный деятельмодернизацияП.А. Столыпинреформыроссийское крестьянство.

Личность П.А Столыпина как  государственного деятеля и реформатора в последние годы привлекает все большее внимание. В российском политическом классе возникла своеобразная мода  на его портреты в кабинетах и  цитирование громких фраз  премьера, особенно тех, где говорится о «великих потрясениях» и о «великой России», «двадцати годах спокойствия».

В отечественной, да и международной историографии по-прежнему сталкиваются протии­воположные оценки намерений и результатов политики Столыпина, даже если в их анализе  отвлекаться от предвзятых крайностей идео­логических версий. Ранее, прежде всего  в советской литературе, преобладал негативный подход к Столыпину, доказывавший неуспех его  «реакционных» реформ и в исполнении, и безнадежность в замысле. Сегодня акцент смещается  в сторону признания принципиальной «прогресс­сивности»  проводимого аграрного курса, которому помешали война и революция, отчаянное сопротивление «реформируемых», сам же Столыпин объявляется величайшим реформатором с трагической судьбой. «Столыпинские вагоны» и «столыпинский галстук» при этом  переводятся, как минимум,  в зону умолчания или оправдываются в качестве неприятных, но необходимых средств подавления террористов. Например – «…в революцию 1905 г он показал себя волевым, умеющим четко действовать в различных обстоятельствах, вплоть до применения войск, и не боящимся ответственности» [1, с.141]. Подобного рода инверсионный поворот не удивителен, поскольку точно выражает официальную «логику вещей» в оценке прошлого нынешним политическим режимом в России. Сам собой напрашивается вывод о привлечении фигуры Столыпина в качестве дополнительного ресурса идеологической легитимации существующего в России  поли­тического режима и его «реформаторства» -  «вплоть до применения войск». Способом ухода от существа вопроса становится, в духе современного «пиара»,  акцент на  прекрасных  внешних данных,  росте и  лихом виде, на всем очевидном бесстрашии,  простоте и умении обращаться с людьми всяких положений. Тем более что умение облечь свою деятельность ореолом служения высшим  началам самопожертвования, в политическом плане действительно можно признать относительной государственной ценностью.

Видимо, Столыпин будет еще долго находиться в фокусе повышенного внимания, а его государственная и политическая деятельность  будет предоставлять обширное поле для разнообразных интерпретаций и экстраполяций. Подобный вывод следует из  однотипности  ситуаций   прежних  и современных реформ  «сверху» в нашей стране.  В нее входит  «привычка» реформаторов в России не считаться с интересами и ценностями народа, которая закономерно вызывает углубление социокультурного раскола в стране и активизацию сил и ценностей  традиционализма, враждебных  и нововведениям власти, и самой власти.  

События последних лет в России демонстрируют уже не удивительное постоянство в повторении правящим классом одних и тех  же ошибок, попадании на своеобразные «грабли истории». Российские реформаторы каждый раз словно объявляют войну собственному народу, уничтожая его физически и духовно, подрывая все в большей степени основу самобытности, выступая в роли иноземной оккупационной силы. В конечном итоге, как это происходило неоднократно, следует инверсионный  ответ в виде народного восстания, принимающего форму «бессмысленного и беспощадного бунта» и последующей контрреформы, «возвращающих» так и нерешенные проблемы  в контекст «великих потрясений», громадных человеческих жертв, деградации культуры и очередного запаздывания с новым  витком реформ.

Прошлое, существуя в настоящем, при должной рефлексивной оценке, способно уберечь от повторения  трагических ошибок. Впрочем, для этого должна присутствовать, как минимум,  потребность в познании причин, условий и факторов, определяющих выбор исторических возможностей, предотвращающих катастрофические последствия.

В этом свете теоретически интересно обратиться  к политическому наследию Столыпина, к опыту его реформаторства, прежде всего в аграрной сфере, судьбоносной для России.

Масштаб личности Столыпина признавался как его сторонниками, так и его противниками. Но оценивать государственного деятеля  необходимо не  по звучным  заявлениям и  жестким мерам, а по устойчивым и долговременным результатам его действий.  Ссылаются на то, что  незадолго до смерти Столыпин составил программу реформ, имеющих целью создание прочных основ правового государства – конституционной монархии. В программу входили законы, обеспечивающие права граждан (отмена административной ссылки), реформа полиции, местного самоуправления (предоставление широких прав земствам), создание министерств социального обеспечения, здоровья и труда. Видеть в этом несомненное доказательство исторического величия так же наивно, как и буквально, без соотнесения с реальностью, воспринимать программные заявления и лозунги («свобода лучше несвободы», «борьба с коррупцией», «модернизация»  и т.п.) современных политиков. Но  нельзя не согласиться  с убеждением  царского премьер-министра о возможности предотвращении государственного и социалисти­ческого переворота в России путем создания «крепкого, проникнутого идеей собственности, богатого крестьянства, служащего оплотом порядка и спокойствия». Косвенно, но надежно это  подтверждается аналогичным мнением его принципиального идеологического и политического оппонента – Ленина, естественно, с противо­положной оценкой подобной перспективы.

Правда, далеко не всегда политикам и теоретикам приходит в голову, что бывают исторические задачи, не решаемые в короткий срок, или решаемые с роковым опозданием, не говоря уже о проблеме точности и  адекватности используемых для их решения средств. Хронические запаздывания, непонимание существа дела и т.п. могут обречь на поражение и незаурядного политика и государствен­ного деятеля, и, самое главное – привести к обратным относительно его целей и намерений результатам. При этом,  по нашему мнению, оценка ближайших и отдаленных последствий государствен­ной деятельности премьер-министра должна быть помещена в контекст его принадлежности к правящему классу. Его трагическая гибель только подчеркнула глубину кризиса самодержавного строя, интеллектуальную недостаточность и нравственную низость правящего класса.

Однозначно по поводу аргумента о нехватке времени и помехе войной и революцией для проектов Столыпина высказался А.Я. Аврех: «Доля истины здесь есть – с десятилетиями процесс сделался бы действительно необратимым. Но вопрос надо ставить иначе: почему история не дала этих 20 лет? А не дала потому, что страна (и деревня в том числе) уже больше не могла жить в условиях архаичного политического и аграрного строя… Крах столыпинской реформы был обусловлен главным объективным фактором – тем, что она проводилась в условиях сохранения помещичьего землевладения и для сохранения этого землевладения» [2, с. 92-93].

Принимать безоговорочно эту точку зрения  в свете современных дискуссий о Столыпине вряд ли возможно,  тем более что произошло и расширение фактологической базы вопроса, и появились новые концепции объяснения причин и условий трагического поворота истории России в начале ХХ века. В первую очередь они связаны с признанием решающей роли крестьянства в «великих потрясениях», а точнее – того раскола в крестьянской среде и обществе в целом, вызванного буржуазными реформами 1861 года и усугубленного реформами Столыпина.

Что же обусловило Столыпинскую аграрную  реформу?

Россия вступила в ХХ век с полукрепостни­ческим режимом и средневековой общиной в деревне, с нарастающей необходимостью  завершения реформ 1861 года. Главным тормозом аграрного развития выступала внутринадельная чересполосица (помещики к 1905 году заложили, продали и т.п. до 40% земель, оставшихся у них после реформы 1861 г., тем не менее, они продолжали владеть более 60% всего частного землевладения.)  «При этом 80% всех дворянских владений составляли латифундии размеров от 500 до сотен тысяч десятин. При крестьянском малоземелье (семь десятин на одного землевладельца!) антитеза «латифундия» - «надел» не могла уйти в прошлое  и после «крестьянской реформы 1861 года» и после «второго раскрепощения»…» [3, с. 243]. По мнению известного специалиста прошлого по аграрному вопросу А.А. Кауфмана малоземелье в России было еще более значительным - если на ревизскую душу приходилось в 60-х годах 4,8 десятины, то в 1880 году надел уменьшился до 3,5 десятин, а в 1990 году – до 2,6 десятин. За сорок пять лет, прошедших после реформы крестьянское население по численности возросло почти вдвое, а  надел сократился до двух  десятин.

Недостаток земли не компенсировался ни повышением урожайности, ни новыми запашками. Положение ухудшалось с падением цен на хлеб [4, с. 44, 159]. «Великая» реформа сама по себе не увеличила благосостояния крестьян, наоборот,   выкупные платежи были тяжелее, чем оброк. В начале ХХ века большая часть крестьянских хозяйств оставалась на уровне производства, который с трудом обеспечивал их собственное потребление, а при неблагоприятных климатических условиях вызывал голод (1901, 1905, 1906 и 1911 гг.).

Реформа 1861 года открыла возможности для инициативы и предприимчивости, но не могла  их создать, поскольку стремление к повышению активности не входит в систему ценностей  традиционного общества, следовательно, для большинства крестьян не существовало как реальность то, что для реформаторов было главным.  «Провал реформы, - отмечал А.С. Ахиезер, - определялся не тем, что крестьяне получили мало прав, а тем, что они не понимали смысла прав, которые им были предоставлены» [5, 1, с. 244].  В ответ на реформу активизировались традиционные - уравнительные  ценности, направленные против институтов государства, чиновников, помещиков.

Реформа 1861 года рассматривалась крестьянами как предпосылка к общему переделу всей земли, прелюдия к настоящей воле. Характер и способы проведения реформ привели к тому, что модернизация сельского хозяйства увлекла лишь крайне незначительную часть крестьянства. Основная масса населения, жившая в сельских общинах, или переселившаяся в города, но воспроизводившая традиционные ценности, практически не вышла за рамки крепостничества. И самодержавие проводило сознательную  политику сохранения общины в административных и фискальных целях.  Аграрное законодательство  еще в конце Х1Х века ограничивало семейные разделы земли, запрещало выход из общины крестьян, досрочно погасивших выкупные платежи.

Отношения людей внутри локальных миров, если и  были затронуты «освобождением», то в плане их внутренней консервации и роста  враждебности к государству. Крестьянские хозяйства насильственно  втягивались в товарно-денежные отношения. Возрастающая  потребность в деньгах,  нужных, преимущественно, для уплаты податей и аренды, ощущалась как проявление власти чуждой враждебной силы, ломающей весь уклад  деревни. Крестьянин был поставлен перед необходимостью перестройки своего в основном потребительского хозяйства в русло товарно-денежных отношений, но не был готов к этому, ни ценностно, ни психологически, ни хозяйственно. Если раньше крестьянин был уверен, что помещик не даст ему умереть с голоду, теперь же он в критических ситуациях был оставлен наедине с нуждой и бедствиями.

Велика была  и агротехническая отсталость сельского хозяйства - по подсчетам Центрального статистического комитета даже  в 1910 г. почти половина важнейших орудий земледелия являлись отжившими его видами: 43% всех орудий вспашки составляли сохи, 5% - косули и лишь 52% - плуги. Низкая культура земледелия, устаревшие экстенсивные методы труда и т.п. усиливали расстройство и разорение сельского хозяйства в массовых масштабах.

Начало столыпинской аграрной реформе положил  указ от 9 ноября 1906 г., («О дополнении некоторых положений действующего закона, касающегося крестьянского землевладения и землепользования»).

М.А.Рогачевская  делает чрезвычайно важное замечание: «Формально указ этот уточнял и вводил в действие ст. 165 «Положения о выкупе», разработанного еще авторами крестьянской реформы 1861 г. Фактически только теперь было сделано то, что следовало осуществить 45 лет назад» [1, с. 144]. Иллюзорная убежденность Николая II в традиционной верности крестьян самодержавию, следовательно, безусловной поддержке любых начинаний власти, была одной из основных причин  потери тех лет, которых, возможно, не хватило для проведения реформы.  Как точно заметил А.Я. Аврех: «Понадобился опыт революции и первых двух Дум, чтобы режим понял, что ставка на крестьянский консерватизм и общину бита. А поняв, он с такой же яростью бросился ее разрушать, с какой раньше отстаивал ее от малейших покушений» [2, с. 68].

Выступая в Государственной Думе, Столыпин утверждал, что «пока крестьянин… не обладает личною земельною собственностью, пока он находится насильно в тисках общины, он остается рабом, и никакой писаный закон не даст ему блага гражданской свободы» [6, с. 240]. По его  убеждению, только законодательным путем может быть создана «крепкая среда мелких и средних собственников, которая повсеместно служит оплотом и цементом государственного порядка. «Лишь создание многочисленного класса мелких земельных собственников, - писал Столыпин, - лишь развитие среди крестьян инстинкта собственности, несомненно, и ныне существующего, но ослабленного и подорванного, лишь освобождение наиболее энергичных и предприимчивых  крестьян от гнета мира – словом, лишь предоставление крестьянам возможности стать полноправными, самостоятельными собственниками, наравне с прочими гражданами Российской империи, - могут поднять, наконец, нашу деревню и упрочить ее благосостояние. Успех возможен, между тем, лишь при внедрении среди крестьян сознания возможности ведения хозяйства на началах личного и отрубного владения» [7]. В то же время  его уверенность  в том, что реформа внесет изменения в систему ценностей крестьянства, основывалась на  отношении к крестьянству как слою бедному, невежественному,  «темному», не имеющего  понятия собственности, обрекающему на неудачу всякое культурное начинание. Поскольку неизвестно, когда крестьянство дозреет до понимания настоятельной необходимости  реформы, то  не следует  ставить  ее в зависимость от их доброй воли. Столыпин, как и многие деятели российской истории, поддался  иллюзии всемогущества административных и силовых мер. Полностью контролируемая  царем III Дума на протяжении  всех  пяти  положенных ей лет штамповала,  как и предыдущие Думы, ничтожно мелкие проекты, получившие название «законо­дательной вермишели».  П.А. Столыпин  же на основании  87 статьи «Основных законов», позволявшей правительству принимать законы в условиях  каникул Думы, которую могли   просто распустить  на 2 – 3 дня, вел реальную политику (введение военно-полевых судов, земская реформа, национальные отношения),  особенно не  заботясь об одобрении Думой своих законопроектов.   

Примечательна в этом плане критика Витте   столыпинского указа за его бюрократический характер, решение шаблонно и однообразно решить аграрный вопрос на всем громадном пространстве Российской империи, желая «…вывести крестьян из общинного владения… не снисходят справиться у крестьян, желают ли они этого или нет. Решившись, не спросив их мнения, сделать из них личных собственников, не советуясь с ними даже о том, какие законодательные нормы установить для того, чтобы, во всяком случае, трудная операция совершалась возможно более безболезненно…» [8, c. 102-103].  «Законы на бумаге существуют сами по себе, - писал Витте,  - а жизнь идет сама по себе; то, что администрация хочет, то и делается» [9, c. 291].  

Столыпинский закон в его  первоначальной редакции опирался на существующие центробежные тенденции внутри общины,  преследуя своей целью  их развитие  к  преимущественной выгоде «крепких и сильных» крестьян.  Пройдя через Думу, закон обогатился статьей, которая механически расчленяла десятки тысяч общин, независимо от степени и характера их внутреннего разложения.     Крестьяне получили право выхода из общины, выделявшей землю в собственное владение в виде отрубов и хуторов. Указ предусматривал привилегии зажиточным крестьянам, стимулирующие выход из общины.

Хутора и отруба объявлялись универсальным типом хозяйства и насаждались без различия местных условий. Поспешность формирования слоя сельских собственников («увод» крестьян от революции) провоцировала  использование административного  давления.    Например, по закону 14 июня 1910 г. общины, в которых давно не проводились земельные переделы, объявлялись окончательно перешедшими к наследственному владению; через год – по закону от 29 мая землеустройство уже должно было производиться независимо от формы землевладения и тем самым автоматически считаться наследственным участковым владением.

Столыпин переоценил возможности и устойчивость индивидуальных крестьянских хозяйств в российских условиях, хотя вряд ли можно ему по-большевистски  приписывать  ставку на кулака, так поляризация деревни противоречила его планам создания  многочисленного среднего класса с ядром в лице крепкого сельского хозяина. Подтверждением этого вывода служит  то, что во время прений в Думе по указу 9 ноября именно правительством была внесена (и принята) 56-я статья, ограничивающая скупку земли шестью наделами в одни руки. «Смысл этой меры, - отмечает А.Я. Аврех, - очевиден – не допустить такой мобилизации земель, которая привела бы к образованию вместо более или менее многочисленного класса кулачества немногочислен­ного слоя  помещиков-нуворишей»[2, c. 73]. Более того, объективно столыпинская политика угрожала перспективам  помещичьего землевладения, вынуждая или переходить на путь современного, интенсивного хозяйствования, или продавать  дворянские имения. Широкая оппозиция  поместного дворянства была неизбежной.  Отсюда, поверхность политического процесса соблазняет сделать вывод, что неудачи реформ обусловлены сохранением помещичьего землевладения.  Но дворянство и так теряло земельные владения. Предполагалось, что  по мере развития хуторов и отрубов как хозяйств фермерского типа, ориентированных  на рынок, расширения отношений купли-продажи земли, помещичий фонд земли будет естественно сокращаться.

Здесь мы сталкиваемся с одним из существенных противоречий социально-экономи­ческого развития царской России. Помещичьи латифундии были достаточно устойчивыми, поскольку их владельцы обычно являлись и собственниками здесь же расположенных торговых и промышленных предприятий, в том числе таких прибыльных, как сахарные и винокуренные. Устойчивость поддерживалась финансовым капиталом, заинтересованным в инвестициях в крупные и крупнейшие  хозяйства, тем самым коммерческие банки не только стимулировали развитие очагов буржуазного земледелия,  но и консервировали полукрепостническую эксплуатацию крестьян, способствовали расширению кабалы и отработок. Перестраиваясь постепенно на капиталистический лад,  даже передовые дворянские имения сохраняли полуфеодальные способы эксплуатации крестьян и крестьянских хозяйств. Они же воспроизводились и в отношениях зажиточного крестьянства («кулаков») и деревенской бедноты, часто даже в рамках общины. Поэтому экспроприация помещичьих земель сама по себе не могла решить аграрный вопрос при сохранении прежней крестьянской агрикультуры и острого социально-экономического расслоения.

Вышедшие из общины получали в собственность отдельных домохозяев все земли, состоящие в их  постоянном пользовании, что позволяло им получать  излишки сверх душевой нормы. «Причем, - отмечает М.Н. Луканская, - если в данной общине за последние 24 года не производились переделы, то излишки домохозяин получал бесплатно, если же переделы были, то он платил общине за излишки по выкупным ценам 1861 г. В связи с тем, что цены на землю за 40 лет выросли в несколько раз, то это было выгодно зажиточным выходцам» [10, 39].

Выход крестьян из общины стимулировался финансовыми и организационно-правовыми средствами – создавались пункты проката сельскохозяйственного оборудования и курсы по обучению современным методам хозяйствования, расширялось агрономическое образование и консультирование. Крестьянский поземельный банк получил  право скупать земли, прежде всего помещичьи, продавать или сдавать их в аренду крестьянам, выдавать малоземельным крестьянам ссуды для покупки земли сроком на 55,5 лет. Правда, банк, во-первых, сознательно поддерживал высокие цены на дворянские земли, во-вторых,  условия продажи земель крестьянам были достаточно  жесткими, поскольку просрочка платежей  влекла возврат земли банку для новой продажи.   «В 1906 – 1915 гг., - отмечал А.Я Аврех, - за неуплату взносов по старым и новым ссудам у неисправных заемщиков было отобрано 570 тыс. десятин земли. С  1910 по 1915 г. недоимки по платежам возросли с 9 миллионов до 45 млн. руб. Все это сильно подрывало доверие крестьян к банку, и число новых заемщиков пошло вниз» [2, c. 89]. 

Льготы  коснулись переселенцев за Урал и в Сибирь – при переезде и обустройстве им погашались все недоимки, удешевлялись железно­дорожные билеты, выдавались беспроцентные ссуды.  В 1908 – 1910 годах за Урал на столыпинские  «хутора и отруба», по  разным оценкам, двинулось от 1 миллиона 300 тысяч до 2 миллионов крестьян. Как показала жизнь,  переселенцев часто по прибытию на место ожидали голод, болезни, смерти, полное разорение, враждебность местного населения, произвол и вымогательство чиновников.  Можно ли  было в этих условиях поднять уровень интенсификации земледелия, достигнуть более высокой производительности труда (на хуторах и отрубах) на 5-10 десятинах, зачастую без пастбища, воды, дороги и первоначального капитала?Закономерным итогом  стало массовое возвращение крестьян в родные места и пополнение рядов сельских и городских люмпенов, поскольку их прежние хозяйства были проданы, а ссуды потрачены. «За 1906 – 1916  гг. из-за Урала возвратилось более 0,5 млн. человек, или 17,5 %; в  1910 – 1916 гг. доля возвратившихся составила 30,9 %, а в 1911 г. – 61,3 %» [2, c. 89]. Кроме того, переселение не решило проблемы аграрного перенаселения – естественный прирост населения обгонял число переселенцев и ушедших в город. В ситуации неустойчивого равновесия, шаткого баланса сил именно решительность и настойчивость власти, подкрепленная продуманными планами и обеспеченная финансово и организационно способна придать необратимый и ускоряющийся характер преобразованиям. Для этого необходимы квалифицированные кадры – агрономы, землемеры, механизаторы, гидротехники. Необходимо рас­пространение сельскохозяйственной литературы, а для этого необходимо создание элементарной грамотности.

А.Иващенко обратил внимание на некоторые малоизвестные, но существенные обстоятельства аграрной реформы. Отход крестьян на хутора и отруба на окраинах империи продолжался и во время  Первой мировой, и во время гражданской войн. Например, «… в Ковенской и Виленской губерниях Литвы к 1914 году  пятая часть крестьянских семей переселилась на хутора, и массовый исход  этот не гас вплоть до 1940 года, когда число таких хозяйств достигло 150 тысяч.… Но почему в таком случае литовский трудяга хлынул искать счастье за океаном? К 1914  году из Литвы в США и Канаду отправилось 253 тысячи крестьян. В 1923-1939 годах к ним добавилось еще более 60 тысяч» [11, c. 3].  Брошенная земля не заросла кустарником и не заболотилась, оставалась в частной собственности, но в условиях мелкотоварного производства не могла прокормить и оставшихся хуторян. Недостаточность минеральных удобрений, продуктивных сортов семян и пород скота, тракторной и иной сельскохозяйственной техники обусловили и низкую производительность аграрного труда. Но то же самое было в Сибири и на Дальнем Востоке времен столыпинских переселений.

Иващенко провел сравнение состояния аграрного сектора Литвы и России уже в советское время, выводя несомненные успехи литовских колхозов и совхозов (на уровне мировых стандартов!)  в производстве зерна и животноводстве из их обеспеченности современной техникой, эффективной мелиорации, высокой организационной культуры, экономических методов управления хозяйствами [11, c. 3]. Обращение к этим  историческим фактам обусловлено тем, что в начале ХХ века в России кооперация была одной из возможностей для развития сельского хозяйства, эволюционной формой приспособления традицион­ного уклада к товарно-денежным отношениям. В свою очередь,  кооперации предшествовало массовое артельное движение 80–90 годов Х1Х века; оно  объединяло людей самых различных видов  деятельности – от рыболовов и охотников до полотеров и пильщиков дров. В некоторых случаях артели выступали как собственники предприятий. Как известно, в годы НЭПа, как это было показано в дискуссиях времен перестройки, важную роль в возрождении деревни играла кооперация – кредитная и производственная.

Сохранение артелями и кооперативами общинного начала позволяет ставить вопрос о том варианте модернизации и аграрного сектора в России, который подразумевается в рассуждениях о японском варианте модернизации. То есть, об эволюционной форме перехода аграрного общества к городскому и индустриальному и соответствующих выводах относительно современных реформ в России.

Гигантские размеры и колоссальное разнообразие регионов России обязывают быть предельно точными в оценке предпосылок, хода и результатов реформы. Обстоятельства места и времени вызывали разнообразие вариантов, позволяющих давать избирательные исторические оценки аграрным преобразованиям. Видимо, по этой причине и на сегодняшний день, и на предстоящие  сохраняет силу вывод о гипотетичности любой оценки столыпинских реформ – как по отношению к их  реальным результатам, так и возможным  перспективам – в том случае, если дискуссия будет сводиться к противопоставлению усредненных цифр. Можно и нужно оценивать ход и результаты аграрных преобразований по измеряемым показателям - по таким составляющим как:  количество крестьян, вышедших на хутора и отруба,  количество переселенцев в Сибирь и на Дальний Восток,  уровень содействия властей.  Но в отрыве от их целостного осмысления, вскрывающего  тайный  ход событий и их итоги, независимого от субъективных намерений и формальных аргументов,  мы будем обречены на бесплодные споры.  

В ряде районов страны столыпинская  землеустроительная политика действительно давала положительные результаты - повышалась урожайность, улучшалась агрикультура. Например,  благодаря столыпинской реформе в экономическом развитии сельского хозяйства Вятской губернии произошли значимые сдвиги (устойчивый рост производительных сил и товарности производства, прослойка крестьян, подверженных нововведениям, была еще достаточно тонкой, тем не менее, она появилась и ее роль в развитии земледелия стала существенной). В лучшую  сторону изменилась структура посевов из-за перехода от трехполья к многопольному севообороту. У определенной части крестьянских хозяйств наметилась устойчивая тенденция к интенсификации производства: использование сельскохозяйственного инвентаря, минеральных удобрений, элитных семян. Развивались различные формы кооперации, сельскохозяйственных обществ, кредитная система.  Бесспорно и то, что и после 1917 года урожайность на хуторах и отрубах в целом была выше общинной.

В губерниях типа Архангельской или Вологодской проблемы выхода из общины  вообще не было,  так как крестьяне в большинстве своем жили уже не земледельческим трудом,  в районах же  высокотоварного и достаточного интенсивного земледелия (Новороссия, Правобережная Украина,  Кубань, Ставрополье) в благодатном климате переход к отрубному хозяйству был вполне успешным.

В центральных же губерниях и Поволжье  обострился раскол народной почвы. Проти­востояние реформе происходило не только через водораздел имущественной дифференциации в общине – «зажиточный крестьянин в условиях удмуртской общины упорно стремился сохранить пережитки докапиталистического  уклада, так как они создавали для него определенные преимущества» [12, c. 324].  

Признаки раскола отчетливо видны в отношении к аграрной политике правительства самих крестьян,  в том числе крестьян-депутатов Государственной Думы. Члены «Трудовой группы», фракции депутатов-крестьян и народнической интеллигенции («трудовики»), утверждали с думской трибуны,  что крестьяне легко перейдут от общинной к кооперативной форме землепользования. В  кооперации традиционная община обретет новую форму, новую жизнь и этот ход развития экономики на кооперативных, артельных началах более соответствует крестьянскому складу ума, традиционному образу жизни. Те крестьянские депутаты, что были в целом лояльны самодержавию, внесли в начале 1908 года в Думу аграрный законопроект (проект 42-х). Он  предусматривал обсуждение земельной реформы на местах выборными учреждениями, передачу в государственный земельный фонд частновладель­ческих земель по справедливой оценке с последующей передачей на льготных условиях безземельным и малоземельным крестьянам, введение прогрессивного налога с земли для возмещения государству части расходов при проведении  земельной реформы и ряд других, вполне разумных и демократических мер.      

По мнению С. Плаггенборга, совпадающего с взглядами отечественных историков, основная часть русского  крестьянства рассматривала землю не как предмет собственности, а лишь как средство пользования. «Требование раздела земель по трудовой норме отражало стремление крестьянской массы к созданию самодостаточных хозяйств, что не исключало и согласия на их интенсификацию. Этот крестьянский идеал «моральной экономики», указывает немецкий историк, находился в вопиющем противоречии с намерением Столыпина трансформировать крестьянское производство в капиталистическое» [13, c. 118].

В гигантском конфликте, который расколол крестьянство, правящая элита заняла позицию, благоприятную для экономически активного, ориентированного на товарно-денежные отношения меньшинства. Закон от 14 июня 1910 года и положение о землеустройстве  от 29 мая 1911 года стремились к разрушению общины. Это был исторический поворот, развивающий в либеральном духе реформу 1861 года. Обращает  на себя внимание исключительная смелость власти, не побоявшейся в период  возрастания классовой напряженности в деревне фактически бросить вызов большинству крестьянства, нанести удар общинному миру. Как точно отметил  современный  публицист, имея в виду логику всего пореформенного периода: «Освободив крестьян и предоставив деревенскому капитализму свободно развиваться, власть выпустила на волю огромную силищу, справиться с которой не смогла и даже не поняла, что происходит, когда была этой силой сметена» [14, c. 9].   В своих выступлениях они проводили не только антидворянские, но и антибуржуазные идеи. Причину этой смелости следует искать в недооценке и непонимании силы общины. Этому способствовала атмосфера, связанная с основным заблуждением массового сознания в той форме, какую ей придал философ и правовед Б. Чичерин, т.е. что сама община исторически была создана правительством в своих интересах. «Сорвав с крестьянского землевладения общинный регулятор, закрепив подворные участки в их ужасающей раздробленности и чересполосности, усугубив этим все тягостные стороны взаимной зависимости крестьянских хозяйств и нимало не облегчив их земельной тесноты, наконец, одним ударом передав неограниченное право собственности на эти чересполосные участки главам семейств, Указ 9 ноября, прошедший через законодательную лабораторию 3 июня, широко раскрыл ворота «округлению» участков на одном полюсе деревни и беспорядочному обезземеливанию на другом», отмечают современные исследователи[15, с. 113].

Произошел стремительный рост деревенской бедноты – рост сельского населения вел к дроблению земельных наделов, их измельчанию и последующему упадку. Капиталистическое рас­слоение деревни, обезземеливание и раскрестьяни­вание шло параллельно с накоплением городских люмпенов, ежедневно пополнявшихся вчерашним крестьянством, не находящим применения в промышленности. Для большинства крестьян в начале ХХ столетия  альтернативой крестьянскому труду была не пролетаризация, а пауперизация, провал в нищету. Крестьянин держался за свой, заведомо убыточный надел, искал отхожие промыслы, страшась будущего, так как в нем, что и показал провал переселений, рассчитывать на помощь государства было в целом бесполезно.  Непосредственный результат – пополнение обездоленной массы людей, накапливающей потенциал классовой ненависти, вопреки основной цели Столыпина.

Поэтому успехи аграрной реформы были относительными, а сама она  носила сугубо внешний  характер применительно к намерениям самих крестьян.

Правительство, через реформы толкавшее страну на путь товарно-денежных отношений, столкнулось с мощной волной ответных стремлений крестьян укрепить локальные дотоварные отношения. Историческим ответом российской деревни  самодержавию, толкнувшему страну на путь развития товарно-денежных отношений,  стало с 80-х годов Х1Х века  оживление сельской общины.   Активизировалась уравнительная ментальность,  направленная  уже и против той части крестьянства, которая несла в себе ростки новых форм труда, интенсификации производства. Возникло и стало развиваться противоречие между подавляющим большинством традиционного крестьянства и меньшинством, активно приспосабливающимся к условиям труда и жизни модернизирующегося общества.  

Древняя, казалось бы, потерявшая силу под властью помещика община вновь стала набирать силы. Сравнительный анализ положения по 66 уездам различных губерний на 1880 и 1897-1902 годы показывает, что за этот период процент общин, сохранивших беспередельное неуравнительное землепользование, уменьшилось с 65 до 12. Общинно-уравнительные тенденции резко возросли, причем процент общин с наиболее уравнительным принципом передел – по числу едоков – вырос с шести до девятнадцати процентов. Произошел явный возврат к  архаическим уравнительным ценностям.  С 1901-1903 по 1905-1906 годы покупка земли общинами увеличилась в три раза, тогда как покупка отдельными домохозяевами снизилась. Таким образом, общинное крестьянство, т.е. три четверти общей его численности не только не намерено было отказаться от уравнительных принципов, но явно стремилось к их утверждению [5, 1, c. 262-263].

Февральская революция 1917 г. в очередной раз  подтвердила вековечные намерения крестьянства – в «Примерном наказе», составленном на основе 242 сельских и волостных наказов 1-му Всероссийскому съезду Советов крестьянских депутатов в мае того же года. Итоговое  требование крестьян гласило: «Право частной собственности на землю отменяется навсегда.… Вся земля… отчуждается безвозмездно, обращается во всенародное достояние и переходит в пользование всех трудящихся на ней… Право пользования землею получают все граждане (без различия пола) Российского государства, желающие обрабатывать ее своим трудом, при помощи своей семьи или в товариществе, и только до той поры, пока они в силах ее обрабатывать. Землепользование должно быть уравнительным, т.е. земли распределяются между трудящимися… по трудовой или потребительной норме». Аналогично,  уже после октябрьского переворота  поступило 248 наказов из деревни Второму Всероссийскому съезду Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, в которых также говорилось и об изъятии земельных владений у помещиков, казны, монастырей, и об уравнительном распределении земли по трудовой или потребительской  норме.  По сути, это была не революция пролетариев, а бунт села – не только против непонятной мировой войны, но и за землю, за сохранение общины, за восстановление традиционна­лизма. Крестьяне, воспользовавшись революцион­ным хаосом, неспособностью Временного пра­вительства контролировать ситуацию в деревне, начали захват не только оставшихся помещичьих земель, но и земель зажиточных крестьян. Революции 1917 года приостановили распад общины и возродили общинное землепользование.   К весне 1918 года крестьянство получило 90% всех конфискованных земель. К концу 1917 года общины владели бывшими казенными, помещичьими, церковно-монастырскими, хуторскими и отрубными землями – 91,1% - по стране, 93,6% - в Сибири, 99,8% - на Дальнем Востоке, причем большинство частновладельческих земель было переделено  уравнительным образом (преобладал раздел по едокам) [5, П, c. 120-121].

По губерниям картина не менее впечатляющая. В Саратовской губернии процент общин, производивших передел, возрос за период с 1870 по 1900 годы с 33 до 63. Переделы по числу едоков произведены были в 41% общин по сравнению с 1% в 1870 году. Во Владимирской губернии с 1870 по 1902 годы процент общин с уравнительным принципом распределения земли возрос с 20 до 9, в Московской губернии с 1870 по 1899 годы – с 27 до 77. Причем повсеместно преобладает  уравнительный принцип, возрастает удельный вес общин, перераспределяющих землю в зависимости от количества едоков.

Подобного рода факты свидетельствуют, по мнению А.С. Синявского и других исследователей  -  «революция 1917 г. явилась реакцией отторжения традиционным российским обществом модерни­зационных процессов, осуществлявшихся на основе антитрадиционных «прозападнических» схем (в том числе – столыпинской реформы, конституционна­лизма и др.). Парадоксальным образом прозападни­ческие политические силы, спровоцировавшие свержение монархии и социально-политический взрыв, оказались выброшены из России, а другие «западники», леворадикальные марксисты стали воплощать в политике традиционалистские ценности, проводить в жизнь традиционалистскую модель модернизации» [16, c. 145].

Непосредственным результатом «черного передела» стали натурализация сельского хозяйства, падение производства хлеба. («Черным переделом» называли практику, когда решительно все угодья – и помещичьи, и крестьянские – объединялись в один общий фонд, а потом его делили между дворами). Восстановились формы земледелия, которые еще 40 -  50 лет назад назывались первобытными. Конфликт между городом и деревней становился неизбежным и чем далее, тем более острым.

Как отметил А.С. Ахиезер: «Новая власть поддерживала всеобщий раздел земли,  отмену на нее частной собственности, не препятствовала самим крестьянам восстанавливать формы жизни, которые прежняя власть в процессе столыпинской реформы пыталась уничтожить. …Декреты о мире и земле новой власти имели решающее значение для получения новой государственностью массовой воспроизводственной энергии» [5, 2, c. 51].    Общинный порядок, как и ранее,  создавал иллюзию возможности жить вне общества и государства. Новая государственность, в целях своего выживания удовлетворившая вековечную мечту крестьян о «черном переделе», пытаясь навязать им свой порядок, в ответ получила возрастающую враждебность и восстания. 

Но никуда не исчез и внутренний раскол сельского мира. В этом плане и парадоксально, и  закономерно, что столыпинская  реформа не только возродилась, но стала  бурно развиваться после воплощения  в жизнь заветного  лозунга эсеров, талантливо перехваченного большевиками. «В Подмосковье в середине 1920-х, несмотря на административное противодействие, росла тяга к выделению из общины и переходу к участковому, фактически частнособственническому хозяйству. В Волоколамском уезде селения десятками стали разверстываться на отруба. К 1928 году каждая пятая деревня разошлась на отруба, - отмечает А. Посадский, - в то время как за годы столыпинской реформы разверсталось всего 14 селений из нескольких сотен» [17, c. 17]. «Столыпинская» реформа возродилась без самого Столыпина, доказав, с одной стороны,  правильность расчета на развитие инстинкта частного собственника в крестьянине, а с другой – провал упований на административные методы, не подкрепленные финансово и технически. Экономическая  и производственная активность крестьян стала предпосылкой поступательного развития сельского хозяйства. Теперь уже советские чиновники с явным неудовольствием начинают воспринимать стремление сельского труженика,  получившего землю, выйти на хутора и отруба.

По мнению А. Янова, все усилия Столыпина по спасению российского самодержавия фактически приближали крах государства: «Он приучил страну к бессудным массовым казням, «развратил» ее, говоря словами Толстого. Он не сумел сработаться с либеральной 1-й Думой, чем загнал себя в угол. Результатом был роковой для России, как очень скоро выяснилось, путч, превративший Конституцию в фарс. Он беспощадно русифицировал империю, сделав  тем самым все ее национальные меньшинства – половину населения страны! – врагами режима. Он не предвидел, что его реформа посеет в деревне жесточайшую рознь  и ненависть к режиму, в конечном счете сокрушившую империю царей, и в этом смысле сделал для революции больше, чем все революционеры вместе. Он не мог представить себе Великую Россию без архаического самодержавия и помещичьего землевладения» [18. с. 17].

Разумеется, подобный вывод и упрощает сложнейший клубок причинно-следственных взаимодействий, приведших к национальной катастрофе, и непомерно демонизирует фигуру Столыпина. Личная трагедия премьер-министра, действительно незаурядного государственного деятеля, обусловлена в первую очередь, его принадлежностью к системе «архаического самодержавия», неспособного, по мысли А.И. Солженицына, ни  к деятельному, неутомимому реформированию «всего устаревшего и не соответственного», ни к другому способу предотвращения революции – подавлению, сколько-нибудь последовательному и жестокому[19, с. 15].  Зато эта система была способна  на подлое предательство по отношению к ее верному  стороннику.

Сталин убедительно («последовательно»)  продемонстрировал эффективность  методов террора  в решении задач российской модернизации,  в том числе и аграрного вопроса,  правда, ценой уничтожения самого крестьянства, поскольку после известного предложения ему  в Сибири поплясать в обмен на хлеб, иллюзий относительно позиций «новых» собственников у него не было. Большевизм, обладавший  мощнейшими  рычагами  мобилизации ресурсов, поскольку выступал от лица социальных низов (носителей уравнительных ценностей), в отличие от самодержавия, совершил  перехода от традиционного  общества к  индустриальному и городскому  – вместо несостоявшейся столыпинской альтернативы. Последствия подобного способа решения исторических задач определяют сегодняшний день российского общества, воспроизводя из имеющихся альтернатив не «деятельное, неутомимое реформирование», а, скорее, по тому же Солженицыну, средний, самый губительный путь: «и не давить, и не разрешать, но лежать поперек косным препятствием» [19, с.15].

Теоретически  эта мысль может быть выражена как констатация неспособности российских властвующих элит и политических систем обеспечивать стабильное развитие общества и собственное самосохранение  из-за несоответствия моделей управления фундаментальным   структурам  российской цивилизации.  Речь идет о  хронических  ошибках  модернизаторов и хроническом  же неумении извлекать из них  уроки на будущее, создающих  своеобразную «дурную бесконечность».

Литература

  1. Рогачевская М.А. П.А. Столыпин: аграрная реформа и Сибирь  //  ЭКО. 2002. № 9.
  2. Аврех А.Я. П.А. Столыпин и судьбы реформ в России. М., 1991.
  3. Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций. М., 2000.
  4. Кауфман А.А. Аграрный вопрос в России. М., 1919.
  5. Ахиезер А.С. Россия: критика исторического опыта. В 3-х т.  М., 1991.
  6. Столыпин П.А. Речь, произнесенная в Государственной Думе 16 октября 1907 г. //  В кн: Столыпин. Жизнь и смерть. Сборник / Сост. Г. Сидоровнин. Саратов. 1997.
  7. Секретное представление П. Столыпина от 30 августа 1907 года.
  8. Цит. По: Герье В.И. Второе раскрепощение. М., 1911.
  9. Витте С.Ю. Воспоминания, т.3. М., 1960.
  10. Луканская  М.Н. Аграрные реформы в сельском хозяйстве: региональный аспект //  Региональная экономика: теория и практика. 2010. №
  11. Иващенко А. Столыпин против Столыпина  //  Литературная газета.  2000. 6 – 12 декабря.
  12. Мартынова М.М. Удмуртская община (бускель) в конце Х1Х – начале ХХ вв.  //  Вопросы истории капиталистической России. Свердловск, 1972.
  13. Дорожкин А.Г. Столыпинская аграрная реформа в оценках современной германоязычной историографии // Отечественная история. 2006. № 2.
  14. Севастьянов А.  Во мгле благих побуждений  //  Литературная газета. 6 – 12  июля 2911.
  15. Бориснев С., Мушкаев И. Из опыта работы Государственной Думы Российской империи (к 100-летию обсуждения столыпинского проекта аграрного закона)  //  Власть. 2009. № 2.
  16. Сенявский А.С. Российский путь к городскому обществу в контексте модернизационных процессов  //  Уральский исторический вестник, № 5-6 (Модернизация: факторы, модели развития, последствия изменений). Екатеринбург, 2000.
  17. Посадский А. Столыпин без галстука  //  Новая газета. 2012. 24. 05.
  18. Янов А. Столыпин: в преддверии памятника  //  Новая газета. 2012. 02.08. 
  19. Солженицын А. Размышления над Февральской революцией  //  Российская газета. 2007. 02. 27.

Bibliography

  1. Rogatchevskaya M.A. P.A. Stolypin: agrarian reform and Siberia // EKO. 2002. № 9.
  2. Avrekh A.Ya. P.A. Stolypin and fate of the reforms in Russia. М., 1991.
  3. Plimak E.G., Pantin I.K. Drama of the Russian reforms and revolutions. М., 2000.
  4. Kafman A.A. Agrarian issue in Russia. М., 1919.
  5. Akhiezer A.S. Russia: criticism of historic experience. In 3 volumes. М., 1991.
  6. Stolypin P.A.The speech in the State Duma in October 16, 1907 // In the book: Stolypin. Life and death. Collection / compiled by G. Sidorovnin. Saratov. 1997.
  7. Confidential P. Stolypin’s introduction in August 30, 1907.
  8. Cited by: Gerye V.I. The second liberation.  М., 1911.
  9. Vitte S.Yu. Recollections, v.3. М., 1960.
  10. Lukanskaya M.N. Agrarian reforms in agriculture: regional aspect // Regionalnaya ekonomika: teoriya i praktika. 2010. №
  11. Ivashchenko A. Stolypin is against Stolypin // Literaturnaya gazeta. December 6-12, 2000.
  12. Martinova M.M. Udmurt community (buksel) at the end of XIX- beginning XX cc. // Voprosi istoriyi kapitalistitcheskoy Rossiyi. Sverdlovsk, 1972.
  13. Dorozhkin A.G. Stolypin’s agrarian reform assessed by representatives of modern German language historiography // Otechestvennaya istoriya. 2006.  № 2.
  14. Sevastyanov A. In the mist of good intentions // Literaturnaya gazeta. July 6-12, 2011.
  15. Borisnev S., Mushkayev I. From the experience of the State Duma of the Russian Empery (toward 100th anniversary of the discussion of Stolypin’s agrarian draft law) // Vlast. 2009. №2.  
  16. Senyavskiy A.S. The Russian way to the urban society within the context of modernization processes // Uralskiy istoritcheskiy vestnik, № 5-6 (Modernisation: factors, development models, consequences of changes). Ekaterinburg, 2000.
  17. Posadskiy A. Casual meeting with Stolypin // Novaya gazeta. 2012. 24. 05.
  18. Yanov A. Stolypin: expecting his own monument // Novaya gazeta. 2012. 02.08. 
  19. Solzhenitsin A. Thinking about the February revolution // Rossiyskaya gazeta. 2007. 02. 27.

Yershov Yu.G.

“Been there, done that” in the russian history

The article is devoted to the role of Stolypin P.A. as a statesman and politician. The author considers the reasons of Stolypin’s agrarian reform failure and its influence on further deepening of social and cultural split in Russia. The author proves persistent inability of the Russian active elite to modernization preserving cultural-civilization identity.

Key words: statemanmodernizationP.A. StolypinreformsThe Russian peasantry.
  • Политические и исторические науки


Яндекс.Метрика